Версия сайта для слабовидящих
Версия для слабовидящих
Размер шрифта:
A A A
Цветовая схема:
A A A
Изображения:

9 мая - день Победы!

8 мая 2016 - Гаврилова Н.П.

                       Праздник Победы.  День памяти.

Наступает великий праздник – день Победы в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг. Мы поздравляем всех зеленогорцев и гостей города с 9 мая! Всем – пожелания добра, мира и благополучия.

      Люди,  пережившие войну и тяжёлые послевоенные годы, не смогут никогда забыть её.  Но они находят  в себе силы  рассказывать об этом.  Это важно для  нас, живущих сегодня,  в ХХI веке. Вспомним    слова Константина Симонова:

Мы помним всё. Ничто не позабыто.

Но мы за мир. Всерьёз! Для всех. Навек!

Уважаемые посетители сайта. Мы предлагаем Вам  перечитать с нами    воспоминания, стихи из  сборника «Дети войны – о войне. Я помню, значит, смогу передать…»  (авторов более 50-ти человек).  Они все заслуживают внимания и прочтения. Сегодня  дана  лишь малая часть материала. Историко-документальный сборник вышел к 70-летию Победы, в 2015 году. Зеленогорцы могут познакомиться с его содержанием  в нашей центральной библиотеке имени  В. Маяковского и её филиалах. А иногородние читатели – в разделе  музейного сайта: «Фото. Издательская деятельность».

       Юрий Львович Козлов                                                                                                 

      Годы военного детства

Где-то там далеко-далеко

Держит память любимое место.

Где войну пережил нелегко,

Где прошло босоногое   детство!

 

Там, где видел всё время в окне

Дом напротив – сплошную воронку,

Там, где я голодал, как и все,

Там, где нас обошла похоронка!

 

Где играл с пацанами в войну,

Мы всегда побеждали фашистов,

Милый город Ростов-на-Дону,

Запах белых акаций душистых!

 

Как же быстро мелькают года,

Удержать их не найдено средство,

Только память хранит навсегда

Мои годы военного детства!

                                              

                                                Поддубная Анна Васильевна

Приближается 70-ый День Победы! На занятиях в Открытом народном университете старшего возраста  Нина Петровна Башкатова предлагает к этой дате написать о своих родственниках, пострадавших в годы войны. И я решила написать о судьбе своего отца и деда.

Мой отец, Бороденков Василий Платонович, родился 17 июня 1926 года в селе Аржавка  Смоленской области. На начало войны ему было 15 лет. Как-то увидев паспорт отца, я удивилась. Уроженец Смоленской области в Сибири? Как он попал сюда? Друзья росли с дедушками и бабушками, а у нас их нет. Нам отец ничего не рассказывал о своей жизни, о своём детстве. Я решила расспросить отца, а где же его родители, есть ли родственники. И вот какую историю рассказал отец. Перед войной семья отца жила в городе Смоленске. Он был единственным ребенком в семье. Жили в достатке. Про родственников отец не помнил. Незадолго до войны умерла его мама. Остались мужчины вдвоем. Я стала говорить, что надо подать в розыск. Может быть,  сможем найти дедушку или кого-то из родственников. Но отец меня огорчил. Вместе с мамой они уже это делали, но ответа так и дождались. А дальше отец поведал ещё страшнее события.

Шла война. Его отец, наш дедушка, Бороденков Платон Давидович,  защищал свой город. Отца оставил на попечении дальней родственницы -  тёти. И снова горе. Пришло известие, пропал без вести его отец, в битве под Смоленском. Совсем осиротел наш папа. Война, а он без родителей. Тем временем фашисты уже заняли Смоленск. В один из дней собрали всех людей на площади. Стали вербовать для отправки в Германию. По скупым рассказам отца его тётушка поступила так. Дала ему буханку хлеба и бутылку молока, сказав, вернёшься, так вернёшься. Обузой для нее был наш отец! Что с ним дальше было, отец не рассказывал, тяжело было вспоминать. А мы тогда были малы и не всё понимали. Вот так на многие годы забылась история моего отца.

Став старше, меня не оставляло желание узнать подробнее о судьбе отца и деда. Попыталась обратиться в архивный отдел  Красноярска, но такая очередь людей была, что я опять оставила надолго все поиски. И тут узнала:  можно всё выяснить через «Меморил.ru». Дочь выходит на эту страничку, а у меня - нервная дрожь. Мелькают фамилии, фамилии. И вдруг я вижу человека с биркой на шее, очень похожего на моего брата. Слёзы лились рекой. Через столько лет, удалось разыскать деда, которого никогда не видела.

Наш дед, Бороденков Платон Давидович, был пленён 03.08.1942(1?) года,  в самом начале войны. Умер в лагере  07.04.1943 г. Похоронен на чужбине Цайтхайн (кладбище III) могила участок 58, блок 1, ряд 6.

Мой отец, Бороденков Василий Платонович, умер рано в 47 лет, 25.09.1973 года,  так и не узнав ничего о судьбе своего отца.

Вот так война оставила след до наших дней. Я рада, что нам внукам, удалось узнать о судьбе деда через столько долгих лет.

В этом году мы с внученькой Ариночкой прошли на городском параде с «Бессмертным полком»,  на 9 Мая. Мы пронесли портреты деда и прадеда, отдавая долг нашим родным.

                                                                   

         Выводнова  Эльвира Александровна

                            Memorium

В августе мы отдыхали в Риге. А весной того же года наша могучая и великая страна праздновала 30-летие Победы. Было бы непростительно не посетить лагерь смерти под Ригой – Саласпилс. День выдался несвойственный для Прибалтики – сухой и жаркий. Пахло хвоей. Под ногами трещали сосновые шишки. Немногочисленная процессия тянулась к тому страшному месту, где в годы Великой Отечественной войны было замучено множество людей. Но что это? Уму непостижимо! Подходя к лагерю смерти, люди перебрасывались шуточками и смеялись. Тридцать лет – слишком большой срок, чтобы помнить.

Длинный белый барак. В нем ни газовых камер, ни пыточных комнат, только на стенах стенды с фотографиями. Взрослые и дети. Полосатые халаты. Отрешенные лица, пустые глаза. Рвы, заполненные мертвыми телами.

Я медленно шла вглубь барака. И вдруг… Пожилая чета с букетом цветов навзрыд плакала возле одной из фотографий. Казалось, весь мир для них в тот час сузился до рамок той фотографии. Не было для них никого и ничего вокруг. Горе их было так безудержно, так искренне! Я не выдержала и вышла на улицу. Ну и все. Не было больше солнечного дня, а сердце сбивалось с ритма метронома. Словно капельки крови, алели ягоды шиповника на месте бывших детских бараков, и каменная женщина, пряча за спину детей, смотрела на нас, живых, сурово и с осуждением. На душе стало тяжело и безрадостно. Тридцать лет – слишком маленький срок, чтобы забыть.

Теперь, когда в разных точках планеты разгораются военные конфликты, как никогда актуальны слова чешского писателя-антифашиста Юлиуса Фучика: «Люди, будьте бдительны!»

                  

                            Денисовская Наталья Николаевна

                                   Насыщенная жизнь    

Моя бабушка - Лия Семёновна Моисеева (Иванова), человек интересной  и необыкновенной судьбы. Мне всегда было приятно её общение. Прекрасный учитель;  её любили и учителя, и ученики. А родилась  она   в деревне Топол Дзержинского района Красноярского края,  в 1926 году.  Невозможно рассказывать о бабушке, не зная её «родные корни», её родословную. Только осознав, какой нелёгкий путь прошли её родители, можно судить о её характере, причём, и стойком и выносливом, и озорном и душевном.

Родители моей бабушки создали семью в 1924 году.  Семён Харитонович, отец Лии, вместе с пятью детьми,  в конце XIX века переехали из Могилёвской губернии в Сибирь. Пережили многое: семья в Тополе была раскулачена, но бедняками не стали. Семён закончил четыре  класса церковно-приходской школы. Во время Первой мировой войны был призван в армию и даже «видел царя». Семен Харитонович  был и  участником гражданской войны (Юденича преследовали до Крыма). На Тасеевском фронте служил в отряде Нижегородова Иосифа Захаровича. Во время Великой Отечественной войны его  мобилизовали  (по возрасту) в стройармию,  в Красноярск,  на завод им. Ворошилова. После войны был председателем в колхозе «Партизан» (Топол).

Екатерина Захаровна, мама Лии, уроженка Топола, четвёртая из шестерых детей. В семь лет осталась без матери.  Главой семьи стал старший брат Яков, а Катя - единственной помощницей в семье (доила 17 коров, обстирывала младших и т.д.). Пережила многое и в гражданскую войну, и в коммуну. Работала телятницей, дояркой, огородницей;  на полевых и на строительных работах: косила, жала, молотила…  Вступила в  комсомол.  Начальную школу-ликбез окончила, когда у неё уже было трое детей. Часто вспоминала свою маму моя бабушка: «Мамочка была властной и честолюбивой. Она вела хозяйство, руководила детьми и отцом. Жадная в работе, любознательная, неутомимая (я не видела, когда она ложилась спать, когда вставала), она и нас приучила к труду незаметно; все было само собой разумеющимся». В семье Екатерины и Семёна выросло пять  дочерей. Все  получили высшее образование, несмотря на то, что родители были простыми крестьянами. Ушли из жизни Екатерина и Семён в городе Бийске Алтайского края,  в 73 и 79 лет,  соответственно. Начальное образование (четыре  класса) Лия получила в деревне  Топол   (1934-1938 гг.), потом до войны училась в Дзержинской школе (до седьмого  класса). Детские годы провела в деревне. Тяга к знаниям была всегда, но война «спутала все карты». Лия пришлось  работать с пятнадцати  лет, сразу  помощником счетовода – хорошо умела считать на счётах. 

Началась война,  и школу пришлось оставить. Работала в колхозе: косила, боронила, была учётчиком... В посевную и уборочную страду - прицепщиком на тракторе. Бабушка рассказывала: «Комбайн работал так. Обслуживали его три  человека: комбайнер, штурвальный и рабочий. Работали от рассвета до заката.  В рабочие назначалась молодежь. «Механизм» работы состоял в следующем:   надо было много-много раз  перебежать с тележки, прицепленной к комбайну. На тележку  выкидывалась солома, до мостика, опять же  нагружались мешки с зерном, поступающие из бункера. Начиналась работа. Прицепишь,  и опять бегом догонять комбайн. И так весь световой день. Сначала «перебежки»  быстрые получались, а к концу смены… и ноги плохо слушаются, и руки дрожат. Хорошо, если сменят, то немного   отдохнёшь. А пыли! Одни зубы сверкают:  и у тракториста (трактор тянет по полю комбайн), и у штурвального, и у комбайнера, и у рабочего. На обед комбайн не останавливают. Жуешь, когда есть возможность. А вообще-то, помню, постоянно жевали  зерно…».

         В середине войны Лия поступает в Канское педагогическое училище, в 1945 году окончила учёбу с Похвальной грамотой. Была оставлена на месячные курсы математиков. Один год отработала в родной Топольской школе, преподавала математику в 5-7 классах, а образование-то начальное (!). Трудновато было, понимала, нужны   знания. Решила учиться в институте, но самостоятельно выбрать факультет не смогла. В то время  диплом об окончании педучилища «на руки» не выдавали:   находился в РОНО (районный отдел народного образования). Так вот РОНО и выдал  направление на заочное отделение. А ведь девушке было всего 19 лет! Сдала вступительные экзамены, поступила в 1946 году в Красноярский государственный педагогический институт  на физико-математический факультет.  Повезло. По  счастливому стечению  обстоятельств -  перевелась  на дневное отделение! Любимым педагогом считала  Леонида Васильевича Киренского, заражавшего  студентов неиссякаемой энергией и трудоспособностью, удивительной любовью к науке.  В общении Л. В. Киренский использовал крылатые выражения и афоризмы. Чаще других с его уст слетала фраза: «Всё начинается с отказа». Она воспринималась по-разному, но всегда была своеобразным назиданием молодым коллегам - не опускать руки перед возникающими трудностями и временными неудачами. Его студенты, среди которых была и моя бабушка,  Иванова Лия, несмотря на житейские трудности послевоенных лет, с жадностью постигали знания, проводили научные исследования.  А жилось нелегко: холодно и голодно. Незаменимой была  взаимопомощь и  поддержка   студентов. Выручали и картошка, привезённая из родной деревни, и «затируха» - мука, затёртая на воде…

                   В 1950 году по окончании института Лия  была направлена в рабочий посёлок Таёжный. Преподавала физику и математику в 6-10 классах. Это было счастливое время! Средняя школа № 12 стала для неё домом, а ученики и коллеги - её семьёй. Как потом вспоминала моя  бабушка: «  В этой школе я дышала полной грудью!  Учила детей  и сама училась;  вместе с учениками и педагогами организовывала праздники и карнавалы.  Часто выезжали на помощь в подшефный  колхоз. Жизнь кипела!»

В 1960 году Лия Семёновна вместе с мужем Моисеевым Иннокентием Ивановичем и детьми переехали в наш город, Красноярск-45. Поступила на работу:   преподавала на курсах  переподготовки ИТР,  физику  - в семилетней школе № 162, математику -  в школе № 167,  с 1963 года - математику в вечерней школе  № 166. Лия Семёновна учила других и сама не переставала совершенствовать свою квалификацию. Часто обучалась  на  курсах  повышения квалификации (при Красноярском краевом институте усовершенствования учителей). В ноябре 1981 года  бабушка ушла на заслуженный отдых.  Но сидеть, сложа руки – это не для неё!

В 1990 году  был объявлен набор на 4-х месячные курсы макраме (во  Дворце культуры  им. Ленинского комсомола). Бабушка научилась и этому ремеслу. В  2001 году (в 75 лет!)  окончила начальные курсы пользователя ПК в профессиональном лицее № 35. Она постоянно что-то делала: много вязала, пряла пряжу, читала книги, летом – садово-огородные заботы. Настоящим увлечением стало вязание салфеток: бабушка искала схемы в журналах, обменивалась ими с другими рукодельницами (схемы ей присылали даже из США и Европы). И, конечно, с нескрываемой радостью,  принимала приглашения на участие в выставках. Бабушка так поэтически  выразила своё отношение к своему хобби  (в ноябре 1994 года):

Мне жалко прожитого дня,

Скорблю я, провожая каждый.

Берёт он что-то у меня.

И прошлый год, и день вчерашний…

Величко  прав. Всё это так.

Но он не знает нас, чудак.

Чтоб не скорбеть и не жалеть

себя, друзей надо иметь.

И всё до капли отдавать,

И вдохновлять, и помогать…

Нелёгкая, насыщенная жизнь бабушки отмечена званиями и наградами: ветеран Великой Отечественной войны; ветеран труда; медаль «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941-1945гг.»; медаль «Ветеран труда». Награждена  юбилейными  медалями:  «50 лет победы в Великой Отечественной войне 1941-1945гг.»,  «60 лет победы в Великой Отечественной войне 1941-1945гг.»,  «65 лет победы в Великой Отечественной войне 1941-1945гг.».

Моему деду Моисееву Иннокентию Ивановичу было 13 лет, когда началась Великая Отечественная война. Учёба в школе была прервана, и в 1942 году он уже  начал работать токарем в ремонтной мастерской треста «Енисейзолото»  п. Еруда.  Точил детали для снарядов. Ростом он тогда был не высокого:  для работы на станке вставал на специально изготовленную скамеечку. Уже после войны,  в 1945 году,   сдал техминимум на токаря 4 разряда, а в 1947 году  ему  присвоили  5 разряд  токаря.  В 1947 году  председателем Удерейского исполкома Райсовета Ефремовым была вручена медаль «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941-1945гг.»   и моей прабабушке Моисеевой Зое Иннокентьевне. Она в  1939 году работала поваром в столовой,  в  1944 году – заведующей       производством столовой Дражного  стана посёлка.

 В семье бережно хранятся документы  военных лет -  1944-45 годов  - благодарности за хорошую и  самоотверженную   работу; за добросовестное отношение к труду. В 1947 году Иннокентий Иванович со своей мамой (отца его не стало ещё в 1935 году) переезжают в посёлок Таёжный Канского района Красноярского края. Работал токарем п/я 19 «Тараккомбинат». В 1952 году окончил семь  классов в средней школе посёлка; в 1955 - Свердловский горно-металлургический техникум им. Ползунова  с присвоением квалификации «Горный техник-электромеханик». До 1960 года работает механиком,  старшим  энергетиком, начальником цеха сетей и подстанций. В 1960 году в связи с ликвидацией ТГПУ переезжает  с семьёй  в наш город. Началась активная трудовая деятельность на предприятиях города: УЭС, УПП  УС- 604,  ОГМ ФОЗ-1 (в  1960-1976 гг.)…

         Вот такая интересная и насыщенная жизнь была у моих дедов…

                                                                                                        

                        Тебайкин Ким Михайлович

                                      «ВИЗовский»

         Отец принёс меня из родильного дома в подвальное помещение, где верхняя часть окон находилась на уровне дороги. Я родился в 1933 году в городе Свердловске. Сырое, не тёплое помещение: там проживали они втроём – отец, мама и старший брат, которому в то время было шесть с половиной лет. Мама очень хотела девочку, у неё я был третьим ребёнком.  Самый старший, Степан, скончался в возрасте шести лет. И, когда отец пришёл забирать меня из роддома, она сказала:

- Забирай! Мне нужна была дочка…

         А отцу нужно было идти на партсобрание, и он не мог это отменить. Пошёл туда с ребёнком. Когда все увидели такую странную картину, спросили:

- Кто?

- Парень.

- Сколько весит?

- Тринадцать фунтов.

- Как назвали?

- А вот не назвали пока. (Мама сказала: хоть горшком назовите!).

Все сказали:

- Сейчас проголосуем!

И проголосовали за имя Ким, поскольку в то время всем известная организация ВЛКСМ называлась КИМ – Коммунистический Интернационал Молодёжи. Так и зарегистрировали. С тех пор в незнакомых коллективах меня постоянно спрашивали:

- Почему Ким? Кореец, что ли? (Ну, разве я похож на корейца хоть чем-то?).

Я стал носить значок КИМ – он выглядел так же, как ВЛКСМ, только без изображения Ленина. Всем показывал – вот откуда моё имя, и вопросов больше не возникало.

Мне запомнился один из дней – это был выходной. Папа почему-то был дома, что было очень непривычно. Обыкновенно он был постоянно занят: то учился, то работал, то находился на заседаниях горсовета, куда он был избран на какой-то из созывов. Помню, что я его практически не видел. Так вот, мама нас нарядила в одинаковые рубашки (тогда были модны косоворотки -  «на украинский манер»). Наряды дополнились поясами с кистями, и в таком парадном виде мы втроем – я, брат и папа – ушли в парк культуры имени Горького. Добирались на трамвайчике, а потом прогуливались, катались на лодке, постреляли в тире и даже «угощались» мороженым. Оно тогда называлось «Пломбир»,  и представляло собой брикет, зажатый среди двух вафельных пластин. Нужно было его съедать быстро, иначе оно стекало по рукам – жалко было потерять хоть каплю!

Дома мама нас встречала уже готовым обедом. Это был настоящий праздник. В те времена по праздникам  (и нередко)  устраивались полёты аэропланов – легкомоторных самолётов. Они летали низко над городом, так, что было видно фигуру пилота, который прямо из кабины разбрасывал листовки с различными лозунгами и поздравлениями. Мы с мальчишками собирали эти листовки,   кто больше,   хвастались друг перед другом своими «трофеями». Забава была интересная: приходилось лазить по заборам, по крышам…

Два или три раза на Площадь 1905 года – она находилась в трёх минутах ходьбы от нашего дома – прилетал дирижабль. Для него на площади ставили специальную причальную вышку, поскольку он не мог сесть на землю. Мы тоже прибегали, дивились. Дирижабль был не такой громадный, как, к примеру, цепеллин, но тоже производил впечатление.

Из бытовых эпизодов: помню, как копали с отцом землю под картошку – участок выделяли за городом, очевидно, от ВИЗа – там он работал после демобилизации из армии в 20-х годах. Этот же завод выдал родителям и ордер на нашу полуподземную комнату без всяческих удобств.

Кстати, службу отец проходил в Средней Азии, где их подразделение работало на строительстве ТуркСиба. У всех было оружие, чтобы в случае необходимости можно было отразить атаки банд басмачей. И действительно, приходилось отстреливаться и по рации вызывать самолёт, вернее, аэроплан. Лётчик прямо из кабины сбрасывал гранаты на скачущих басмачей, и они с криками убирались за границу, в сторону Афганистана.

Мама тоже была с отцом, потому что ждала ребёнка. По её рассказам, за ней охотились местные мужчины, и однажды даже пытались её украсть.

Помню день: с какой-то болячкой,  возможно, это была корь или коклюш,  я лежал в областной больнице. Пришёл дед Фрол  (он у нас гостил) и говорит:

- Немцы нас бомбят. Началась война.

Мне, семилетнему мальчишке, это показалось не очень значительным событием – никакой бомбёжки у нас на Урале не было, а значит, нас это не касалось. И тут послышался надрывный гул самолёта – уже большого и тяжёлого, не авиетки – мы их называли за тяжёлый полёт бомбовозами.

- А это не немцы? – спросил я деда, глядя на небо.

- Да нет, до нас они пока не долетят.

Дома я застал походную обстановку. На полу лежали развернутые газеты, мы их склеивали вместе и красили в тёмный цвет. Это готовилось «затемнение для окон», поскольку было дано указание:  готовиться к возможной бомбёжке.  На Урале было много очень важных в стратегическом значении заводов, в частности, Уралмаш и ВИЗ:  Верх-Исетский завод по выплавке трансформаторной стали, открытый ещё в 1726 году. Эта сталь  считалась  лучшей в мире.

Каждый вечер по улицам патрулировали специальные бригады и проверяли, нет ли света из окон. Ни один лучик света не должен был пробиваться, город был полностью тёмный. Уличные фонари тоже не горели; царил мрак, будто и не было города.

24 июня отец уже побывал в гарнизонном военкомате, просился на фронт добровольцем. Получил отказ, поскольку в это время он работал в управлении пожарной охраны города, и была высока вероятность пожаров, связанных с бомбёжкой. Но отец настойчиво писал заявления, приходил в военкомат – и 22 июля, спустя ровно месяц после начала войны, его всё-таки взяли. Мы с мамой его провожали, как мы считали, прямо на войну. Он помахал нам рукой – и больше я его не видел, ни живым, ни мёртвым. Но как оказалось, его не сразу отправили на фронт. Сначала - в город Чебаркуль, это в Челябинской области, километрах в двухстах от Свердловска. Там шло формирование части и обучение бойцов. Мама даже смогла съездить к нему, повидаться.

А первый треугольник, уже с клеймом «Военная цензура», пришёл с железной дороги. Поскольку все письма прочитывались, то текст был очень выдержанным, по-военному,  «сухим». Я к тому времени уже хорошо читал. В этом же, 1941 году, пошёл в школу. Навсегда запомнил слова из письма: «С оружием в руках еду защищать Родину и вас». Ну, и, конечно, были «обнимаю, целую». Это было в декабре;  получается, с июля по декабрь он был в Чебаркуле. А в январе пришёл не треугольник, а письмо обычного стандарта. Мама сразу зарыдала. Вскрыли, там фотография лейтенанта в форме с петлицами, как оказалось,  отцовского фронтового друга. Он написал, что  21 января была битва под  Ржевом, где полегла вся дивизия. Во время боя какое-то время отец даже был старшим для оставшейся горстки людей. Дальше лейтенант писал, что тела погибших удалось вынести из-под обстрела и засыпать в окопах небольшим слоем земли.  С мамой сделался страшный приступ. Я не понимал в этот момент, чего мы лишились и как дальше будем жить. Понимал это мой брат, он был старше на шесть с половиной лет,  пытался успокоить маму. Прибежали все соседи, пошла в ход валерьянка. Мама кричала: как мы будем жить? Как мне поднять сыновей?

Впоследствии я узнал, что 21 января – день смерти Ленина. Возможно, это сражение каким-то образом было связано с этой датой…Ещё в этом письме пришёл мандат на имя моего отца с вызовом на дивизионную партийную конференцию. Я тогда впервые услышал это слово и запомнил его. Мандат мама хранила, но потом он где-то затерялся. Зато сохранился документ из Главного управления, в котором сказано, что лейтенант Тебайкин Михаил Фролович погиб 21 января 1942 года. Этот документ являлся основанием для получения аттестата на денежное содержание малых детей до 18 лет – по 30 рублей на каждого. Так мы остались одни…

Но наша история в этой войне продолжалась. Брат в этом же году, 1942,  дважды «наложил на себя руки». Его спасли,  присвоив диагноз «шизофрения».   Затем  отправили для лечения на акафуровские дачи (в десяти километрах от Свердловска).  Дача названа по  фамилии:  Акафуров.  Нет никакой связи: ни трамвайной, ни автобусной. Мама еженедельно,  что могла, собирала и носила брату,  подкармливать, иначе бы он там умер с голоду. Я её однажды сопровождал и удивлялся, как она быстро передвигается.  Я едва поспевал за ней, хотя и был уже восьмилетним пацаном. Когда мы увидели брата, он нас не узнал. Долго ел всё принесённое, потом промямлил: «Мама…». Так продолжалось три года. Всё это время   мама «отрывала» от себя и от меня паёк, чтобы носить еду брату. Но поскольку улучшений не было, мама решила забрать брата из лечебницы. Война ещё продолжалась...Дома брат пошёл на поправку,  даже поступил в техникум и  окончил его. Потом окончил вечерний институт, хотя диагноз с него не сняли, и он постоянно принимал соответствующие препараты.

Как мы жили? Прежде всего, надо было посещать школу,  и, соответственно, как-то одеваться. Но в школах топили недостаточно, а может, и вовсе не топили. Помню, все сидели за партами в верхней одежде. Приносили с собой чернильницы-непроливашки;  и за время уроков чернила замерзали, превращаясь в лёд. Чаще писали карандашами на газетной бумаге, а бывало, и просто на газетах. Но это уже было во втором-третьем классах, в первом как-то было получше.

Естественно, все быстро «пообносились». Кто ходил в валенках, кто – в летней обуви, а кто-то привязывал лямками к ногам самодельные подошвы. В ход пошла обувь на деревянной подошве: деревянная колодка, а к ней прибита ткань из солдатского сукна. Ребятам эта обувь нравилась, потому что на деревянных колодках было удобно кататься по тротуару, по льду… Конечно, всё это быстро обрывалось, зато какой грохот от сотни ног стоял в классах и коридорах! Валенки я научился чинить сам. Сучил варом дратву, вместо иглы использовал свиную щетину, и при помощи шила пришивал, как умел, к прорехам куски старых валенок. Зато эти валенки служили дольше, чем деревянные колодки. Мёрзли, конечно,  отчаянно:  как в школе, так и вне. Морозы установились за сорок. Ни варежек, ни носков не было. На пятках всегда были кровавые мозоли. Ноги обматывали газетами или какими-нибудь тряпками и заталкивали во что-нибудь.

Все «завшивели» повсеместно. В школе лично директор каждый день проверял у учеников воротничок и волосы. Волосы требовалось стричь наголо, а воротничок – пусть любая тряпочка – должна была быть чистой. У всех в домах -  клопы. Зато не было тараканов,  видимо, для них еды не оставалось. Всё съедалось до крошки, до пылинки.

Паёк был очень маленький. Всё было по карточкам. По детской – 400 грамм  хлеба, который можно было так назвать с большой натяжкой. Во-первых, из него торчали ости от овса, во-вторых, он был мокрый и тяжёлый. Только одной  «формой» он напоминал хлеб, а уж что в нём содержалось,  никому неведомо. Но всё равно, это была еда! В школе выдавали по маленькому кусочку на завтрак – четвертушка от поперёк разрезанного ломтя. А потом попросили нас, детей, пожертвовать этими кусочками для фронта. В течение какого-то времени нам и вовсе перестали выдавать хлеб в школе, сказали, что сделали сухарики и отправили на фронт. А через некоторое время попросили принести из дома вязаные варежки и носки, тоже для отправки на фронт. И хотя мы и сами ходили «полураздетыми», наши мамы как-то ухитрялись что-то ещё мастерить.  Эти подарки  мы  и приносили в школу.

Всю войну, вплоть до сорок седьмого года, весной и летом,  подкармливались тем, что давала природа. С цветущей акации съедали цветы, а затем и стручки. Когда поспевала липа, съедали шишечки с семенами. В лесу обрывали и съедали макушки молодых сосёнок, копали саранки… Ели всё, что можно было сжевать и как-то набить животы. Мы с другом ползали по болотам,  с риском провалиться в трясину,  и собирали клюкву в майку. Она была ещё  розоватая, потому что до стадии красной спелости созревать не успевала – съедали всю начисто. Так вот, эту недозрелую клюкву ели горстями: зубы скрипели,  рты перекашивались от кислятины. Но зато хоть что-то в желудке было.

Из-за недоброкачественной пищи я несколько раз получал сильные отравления – откачивала «Скорая помощь». А ещё с нами несколько раз случались отравления угарным газом, поскольку для сохранения тепла раньше времени закрывали дверку вентиляции в печи. Тоже «Скорая помощь» спасала.

Ещё помню: состояние острого голода было таким, что я бегал вокруг стола, на котором стояла солонка с крупной солью, и больше ничего не было. Я брал кристаллик соли в рот под язык, во рту начиналось жжение, и слёзы катились градом по щекам. Но голод всё равно утолить не удавалось. Естественно, все выживали в основном за счёт картошки, поэтому все земли вокруг города перелопачивались, перепахивались и засаживались картошкой. Мама – первая на нашей улице с названием Октябрьской революции – начала перекапывать территорию, отведённую под газон, под нашим окном. Земля была плотно утрамбована за многие годы:  и ногами, и копытами. Но мама упорно её «расковыряла», и сотки полторы засеяла картошкой. Глядя на неё, соседи тоже начали копать, и вскоре вся улица была распахана. А внутри двора газона не было, но жильцы раскопали всю территорию, оставив узкую тропинку для прохода. Та картошка, что была посажена на улице, мало сохранялась, поскольку прохожие попросту выдёргивали ближайшие к ним кусты и уносили совсем молодые картофелины в карманах. Но всё равно, что-то оставалось. Так что можно смело сказать: картошка вытащила нас из смертельного голода и истощения.

В конце войны вещевые посылки стали приходить из Америки. Там была поношенная одежда и какая-нибудь банка консервов. Но надо отметить, одежда была целая, не чиненая, чистая, стираная, и таких посылок на каждую семью штуки по две досталось.

Так было до сорок седьмого года, когда отменили карточки. Тогда впервые можно стало вдоволь поесть хлеба. К пайке хлеба, о которой я говорил выше, полагался раз в неделю кусочек хозяйственного мыла, размером чуть больше дольки шоколада. Это выдавалось для мытья, поскольку надо было бороться со вшами. Во время мытья в городской бане нужно было одной рукой мылить тело, а другой – держать этот кусочек мыла, иначе он тут же исчезал. Глаза промыл – мыла нет. Плачь не плачь, а кого искать? Любили баню «с прожаркой». На работу или в общежитие могли не пустить, пока одежда не пройдет «прожарочную» обработку. Эта служба во время войны работала постоянно.  Отдаёшь на вешалке всю одежду, вплоть до белья, и получаешь её после бани в горячем состоянии. Там, в определённых сушилках, обрабатывалась одежда от насекомых. Особенно приятно было надевать прожаренную одежду в зимнее время и выходить на мороз, наслаждаясь приятным запахом, теплом и чистотой.

… Незадолго до войны мы с родителями переселились в квартиру этажом выше, это был уже не полуподвал. Помню высокий потолок, много окон. А окон  в нашей квартире  было целых восемь! Они были расположены часто, как в деревенской квартире.

В сорок втором году к нам подселили семью беженцев из Смоленска.  Мужчина был работником эвакуированного в Свердловск завода и крупным специалистом в своей отрасли, поэтому его на фронт не взяли. Он ходил на работу на свой завод, как и до войны. Мама выделила им более просторную комнату, отгородив ее «заборкой» - самодельной деревянной перегородкой. А мы втроем ютились в маленькой комнате. Это называлось «уплотнение». Так вот, эта «заборка» была рассадником клопов, и выкурить их было очень сложно.

С приездом переселенцев я был освобождён от непосильной работы по заготовке дров и тасканию воды из колонки.  Это было самое счастливое для меня время. «Съехали» они в сорок четвертом году, когда Смоленск освободили. За это время они успели обзавестись ещё одним ребёнком. Сначала уехала женщина с детьми, а мужчина – спустя какое-то время.

Как мы согревались? На зиму было необходимо заготовить десять кубометров дров. Какими-то путями, через различные инстанции, мама добивалась, чтобы нам привозили брёвна. Мы мечтали о сосне, но чаще всего привозили осину, а ещё хуже – толстую комлевую берёзу. Всё это сваливалось во двор.  Мне полагалось эту «кучу» за лето распилить, переколоть и перетаскать в дровяник (такие сараи-времянки были во всех дворах; причём,  у каждой семьи - свой). Работать с дровами было тяжело, мучительно, изнурительно. Мне редко кто помогал, обычно,  я подолгу «шоркал» взрослой пилой, прежде чем от бревна отваливался очередной кусок. Затем чурки надо было расколоть топором. Относительно легко поддавались осиновые пни, а также чурки диаметром по 10-15 сантиметров.  Но когда дело доходило до «комля», то в ход шли клинья, колуны, тяжёлые колотушки… Особенно тяжело было справиться с пнём, в котором древесина завивалась и запутывалась. Но такая работа была необходимой, и в течение всего летнего периода мне было,  чем заняться. К зиме дрова в дровянике подсыхали, и дальше нужно было охапками перетаскивать их в квартиру. Топить печь мне не особенно доверяли, к тому времени мне было ещё только десять лет.

Сложной  задачей считалась  доставка  воды. Колонка -  далеко, вёдра -  большие. Поначалу я не мог носить более трети ведра. Однажды мне предложили коромысло. Я наполнил вёдра до половины и понёс. Дело было зимой. При ходьбе вёдра начали раскачиваться, раскачали и меня – маленького, лёгкого. Я упал, вода из вёдер вылилась на меня, мороз моментально сковал мою одежонку и обувь. В слезах я вернулся домой с пустыми вёдрами и злосчастным коромыслом. С тех пор я носил воду, держа вёдра в руках и наполняя их по мере своих детских силёнок, коромыслом не пользовался.

Хуже всего приходилось, когда мама затевала стирку, - воды требовалось много. Полоскать бельё после стирки,  и зимой и летом,  мама  ходила на городской пруд. Он расположен на речке Исеть, в полукилометре от нас. Зимой было ещё сносно: мы волокли санки с мокрым бельём поочерёдно, и мама полоскала бельё в проруби. Это было таким счастьем – не надо было таскать воду! А летом несли бельё вручную, сколько могли,  туда и обратно. Зато вода была тёплая…

Война окончилась. После того, как я окончил четвёртый класс, мама старалась меня куда-нибудь «пристроить  на казённые харчи»: либо в суворовское училище, либо в школу юнг, находящуюся в Одессе. Я служить не хотел, потому что видел, как тяжело приходится простым солдатам  (получать «тычки» от более старших по званию). Но маме было тяжело меня содержать. В конечном итоге, после шестого класса, свою мечту – летать  -  я хотел осуществить, поступив в спецшколу ВВС. Не прошёл по зрению. Видимо, судьба.

Окончил техникум, связанный по специальности с оборонной промышленностью. Переехал в другой город. Наладил свою семью, но всё время искал отца. Помог мне найти место его захоронения приятель, который в это время жил в Калининской обрасти. Он то  и прислал мне координаты места, где захоронен отец. Это в шести километрах от Ржева, город Зубцов.  У меня появилась возможность поехать туда, когда мне уже было сорок четыре года.

Помню, в  письме было написано: «Похоронен в братской могиле на кладбище «Московская гора». Такое название дали мемориалу, поскольку солдаты гибли, защищая Москву. И вот передо мной -  три яруса обрамлённых камнем уровней, на каждом обозначен год гибели воинов:  1941, 1942, 1943. Как потом выяснилось, на каждом уровне лежит по десять тысяч солдат и офицеров. За третьим ярусом – небольшая каменная стела, на ней – одиннадцать фамилий героев Советского Союза, погребённых в этой же братской могиле. Других фамилий нигде не значилось. Внизу, у подножия монумента, ещё одна небольшая стела, возле неё -  приспособление для зажигания огня. Сказали, что на 9 Мая здесь «горит огонь».

Это был мой первый приезд в город Зубцов. Я обошёл монумент со всех сторон, и за верхней стелой увидел воткнутые в землю разнообразные памятные символы с фотографиями некоторых из тех, кто захоронен в этих братских могилах. Их там было порядка сотни, хаотично разбросанных. Я дал себе слово, что здесь будет и табличка в память о моём отце.

Через некоторое время в газете «Книжное обозрение» я увидел обращение детского дома города Зубцова с просьбой помочь в комплектовании своей библиотеки хорошими детскими книгами. У меня в то время  была хорошая личная библиотека.  Я скомпоновал посылку и отправил в Зубцов,  по адресу, указанному в газете. Через некоторое время мне пришло письмо от директора детского дома со словами благодарности. 

Но слово, данное мне самим собой на могиле отца, необходимо было сдержать. Я заказал небольшой памятник из нержавеющей стали, фотографию отца на керамической основе с надписью «Тебайкин Михаил Фролович. Политрук сапёров». По моим данным, именно в этом звании служил отец. Приехал повторно в Зубцов, установил памятник, и пошёл встретиться с директором детского дома.

Характерно, что все здания в Зубцове были старые, в шрамах от пуль и снарядов военного времени. Пришёл,  а оказалось, что в детском доме никого нет, все уехали на какую-то экскурсию, включая и директора. Я поговорил с мужчиной-завхозом,  угостил меня пшённой кашей, очень вкусной. В разговоре он поведал, что в 1943 году участвовал в перезахоронении воинов:  из временных могил - в постоянные братские могилы. Раскапывали лопатами, брали тела за шинели, складывали на телеги, везли  на подводах… Я сказал ему, что, возможно, он держал за шинель моего отца… Вот ведь как бывает.

И ещё один момент. Довелось мне побывать в Пицунде,  через год-другой после открытия пансионата. Шикарные семь корпусов по пятнадцать этажей - в каждом, и процентов на восемьдесят - отдыхающие – иностранцы, в основном из демократических стран. Однажды мы, вставая с лежаков, уступили свои места немцам, обменялись вежливыми фразами. Я вдруг понял,  судя по возрасту, этот седовласый немец мог оказаться в одном бою с моим отцом, только стреляли они друг в друга. Но почему-то никакой неприязни у меня не возникло; мы мирно раскланялись и пошли каждый своим путём. Всё-таки время лечит. Да, время – лечит…

 А я в нашем городе Красноярске-45-Зеленогорске  живу с 1963 года. Работал на Электрохимическом заводе. Мой стаж работы в атомной промышленности – 48 лет.

                                                            

                                    Литвинская Ольга Васильевна

                                                 «Щель»

Накануне войны моя мама Инесса окончила семилетнюю  школу. Уже собралась поступать в химико-технологический техникум, но война разрушила все планы. Пришлось четырнадцатилетней девушке идти на биохимический завод, делать снаряды. Мама была небольшого роста, худенькая. И вот однажды во время бомбёжки она не удержала бутыль с фосфором и обожгла себе ноги. Последствия ожогов остались у мамы на всю жизнь. Там же, на заводе, её  «царапнуло» осколком.

 По рассказам родных, они знали, что будет война, готовились даже. Но что военные действия дойдут до Сталинграда, даже и подумать не могли…

Когда же надвинулась угроза захвата Сталинграда, мои родные ушли…в «щель» (это такие углубления в берегах Волги, в районе Бекетовки). Собралось их десять человек.  «Главной» была  Шумская Иустина  (моя прабабушка). «Наша мама», - так    все её называли. Рядом – Иустинина дочь – Мария (моя бабушка). У Марии были дочки: Инесса (1927 года рождения) и Лилия (1939 года рождения). Старшая дочь Иустины – Анастасия  пришла со своими тремя детьми: десятилетним Геной, пятилетней Юлей и трёхмесячным Вовой. Младшая дочь Юсти:  восемнадцатилетняя Женя,  была слепой. Была ещё с ними соседка-подружка  Юсти (её дети эвакуировались, а она осталась одна). Решили обустроиться на новом месте: зарыли припасы, консервы. Слышалась ужасная бомбёжка, но Бекетовку почти не бомбили. Основные  удары были нацелены на город Сталинград.

Однажды на Волге загорелась баржа, которая шла с зерном из Астрахани в Сталинград. Пароход «Гаситель» потушил пожар на барже. Местные жители, в том числе и моя мама, поплыли спасать зерно. Зерно было полуобгоревшее, но всё же – зерно…

Из рассказа моей мамы: «Немцы и румыны всё-таки захватили Бекетовку. И они тоже искали что-нибудь поесть. Однажды зашли и в нашу «щель». А  мы совсем недавно пекли лепёшки из обгоревшего зерна, которое принесла мама. Естественно, сохранился запах печёного. Нам ничего не оставалось, как «посадить» на горячие лепёшки трёхлетнюю белокурую, голубоглазую Лилечку. Враги всё обыскали, съестного не нашли, «потрепали» Лилечку по щеке, и ушли. Только после их ухода, ребёнок (Лиля) с криком подскочил к маме. Оказалось, что у неё были ожоги…от горячих лепёшек! Как она вытерпела!? Ведь совсем маленькая девочка, она улыбалась фашистам…

Как жили мы в этой «щели»? всё время в темноте. Нельзя было никуда выходить. Дети привыкли спать при постоянной «грозе» - бомбёжке. Но всем всё время хотелось есть…». Из «щели» выходила только наша мама. Куда она ходила, никто не знал из наших. Мама приносила газету и читала последние известия дочерям.  Когда освободили Сталинград, в феврале, все вышли из своего укрытия – «щели». На удивление, наш дом не был разбомблён. Моя мама пошла снова  трудиться,   на завод, одновременно учась в техникуме.

         До Победы не дожила моя тётя Лилия и сестра моей бабушки Женя. Вскоре умерла и моя прабабушка и бабушка. Война «их скосила».  Помню, где-то уже в 60-х годах, я спросила маму: «Мама, что будем делать, если снова будет война? В «щель» спрячемся?» Она ответила: «Нет, будет другая война. Никто не выживет. Я возьму тебя под одну руку, Галюню – под другую – и прыгну в Волгу…».

Как же, видимо, страшно было не только на фронте, но и в оккупации, если мама так сказала. Но жизнь продолжалась. Мама завершила учёбу в техникуме, вышла замуж, родила двух дочерей. Успела увидеть внучек и даже правнучку. Светлая ей память…

Как можно пережить бомбёжки звук

И свист снарядов?

Горящий лес, реку, песок…?

А люди выжили – они из стали!

Сталинградцы!

                               

       Кузнецова Зинаида Никифоровна

                  Облака

В таёжной глухой деревушке

С названьем смешным – Алкаши,

Осталось всего три старушки,

И больше нигде ни души.

 

Сидят на крылечке под вечер,

Глядят на закатный узор,

Накинув платочки на плечи,

Неспешный ведут разговор.

В деревне не слышно ни звука,

Кругом тишина, благодать,

Ни слова, ни крика, ни стука,

Собаки, и той не видать.

 

Машина с усадьбы центральной

Сюда иногда завернёт,

Шофёр у околицы дальней

Воды из колодца попьёт,

Наколет старушкам дровишек

И снова уедет на год.

Никто сюда письма не пишет,

Никто телеграммы не шлёт.

 

Сидят до потёмок, покуда

Не тронет ночным холодком,

Не тянет дымком ни откуда,

Не пахнет парным молоком.

Корова была у Прасковьи,

Да с ней ведь одна маята,

Совсем уж не стало здоровья,

Теперь держит только кота.

 

Разъехались дети по свету,

Старик уже помер давно,

В хозяйстве хозяина нету,

Лишь месяц заглянет в окно.

Обидно старухе  бывает.

Что дети далёко живут,

Нечасто её навещают,

К себе тоже жить не зовут.

 

У дочки мужик выпивает,

Живут в общежитьи втроём,

Квартиру давно обещают,

Да что-то всё нету её:

А в доме у старшего сына

Ковры и хрусталь. Чистота,

Имеется дача, машина,

Да больно невестка крута!

 

Зимой у меньшого гостила –

Не глянется в городе ей,

Ничто там старухе не мило,

Хотелось домой  поскорей.

О детях худого не скажет,

Она их ни в чём не винит.

Лишь карточки внуков покажет,

Что в старом комоде хранит…

 

У старенькой бабушки Насти

Мужа сгубила война.

Не выпало больше ей счастья –

Свой век доживает одна.

Не спится Настасье ночами,

Глядит она долго во тьму.

Такая судьба за плечами –

Не дай-то, Господь, никому!

 

Пахала, доила, косила –

Работа всегда на износ!

Мешки по три пуда носила

До пота, до соли, до слёз.

С годами здоровье всё хуже,

И руки, и ноги болят.

На стенке портрет её мужа,

Почётные грамоты в ряд.

 

И ночь напролёт до рассвета

Такая стоит тишина,

Что кажется, будто на свете

Осталась она лишь одна.

Давно помереть бы уж надо,

Закончить земные дела…

Тихонько мерцает лампада,

Святые глядят из угла…

 

Подруг своих Анна моложе –

Под семьдесят только всего.

Не сладилась жизнь её тоже,

И с ней рядом нет никого.

В военные тяжкие годы

Её красота расцвела,

Не знала она, что невзгоды

Сожгут её радость дотла.

 

Наверно, звезда не светила,

И счастье прошло стороной:

Погиб на войне её милый

Той самой, победной, весной.

Работала долго дояркой,

На ферме – с темна до темна,

Румянец угас её жаркий,

Согнулась в погибель спина.

 

Но всё же от бабьего лета

Ей выдался тёплый денёк,

Была она так им согрета,

Что вскоре родился сынок.

Лукавые бабы пытали:

- Откуда подарок тебе?

- Да вон, космонавты летали,

Один приземлился в избе.

 

С тех пор космонавтом и звали.

Красивый он рос, озорной,

Невесту уже подыскали,

Да в армию взяли весной.

Не ведала мать и не знала,

Что есть где-то Афганистан,

И слыхом она не слыхала,

Что это за «Чёрный тюльпан».

 

Его офицер и солдаты

В закрытом гробу привезли.

Теперь вместо сына – ограда

Да маленький холмик земли.

Ей чудится даже и ночью

По-детски испуганный вид,

Он словно спросить её хочет:

- Мама, за что я убит?

Глядит на неё он с портрета,

Глаза его молча кричат,

Но Анна не знает ответа,

Лишь ходики громко стучат.

 

Сидят три судьбы на крылечке.

Иссякла их жизни река,

И скоро погаснут три свечки.

…А мимо плывут облака. 

                                                                                         Материал подготовила Н.П. Гаврилова.

Рейтинг: +1 Голосов: 1 615 просмотров
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!

Самостоятельная установка магнитолы.
АНКЕТА